02 октября
04 ноября 2016 11648 6

Константин Казенин: видео с задержанным в КЧР боевиком вызывает тревогу

«Правоохранительным органам республики до сих пор удавалось демонстрировать, что их мишень – реальные вооруженные джихадисты»
Фото: riakchr.ru
Фото: riakchr.ru

usahlkaro Бадма Бюрчиев обозреватель

«В ходе спецоперации подразделениями спецназа ФСБ и войск национальной гвардии задержаны организатор и пять членов незаконного вооруженного формирования-жители Карачаево-Черкессии, Дагестана и Ставрополья», – сообщили в МВД по КЧР 20 октября.

Через несколько дней в соцсетях стало распространяться видео, на котором один из задержанных, стоя на коленях, называет свой джамаат трусами и присягает на верность МВД по Карачаево-Черкесии. 

«У них настоящий и мощный джамаат и очень сильный амир – Казимир Халисович (Боташев – министр внутренних дел КЧР – прим. ред.)», – говорит молодой человек.

Ролик вызвал резонанс в том числе потому, что Карачаево-Черкесия считается самой спокойной республикой на Северном Кавказе и едва ли не единственным регионом, где властям удается вести диалог с представителями разных течений ислама и без излишнего насилия решать проблему радикализации молодежи.

Что это было: КЧР – больше не островок стабильности и не пример успеха мирной «исламской политики»? С этими вопросами КАВПОЛИТ обратился к старшему научному сотруднику РАНХиГС Константину Казенину. 

– Константин, то, что мы наблюдаем в последнее время в КЧР, наверное, нельзя назвать дестабилизацией обстановки. Но все же республика стала чаще фигурировать в контексте сообщений об антитеррористической борьбе. С чем вы это связываете?

– Я согласен, что в Карачаево-Черкесии какие-то явно экстремистские, радикальные группы имеют мало шансов добиться своих целей. И в те времена, когда в целом на Кавказе активность бандподполья была выше, чем сейчас, эта республика оставалась пусть и не островком стабильности, но все же гораздо менее «проблемным» регионом.

Адепты крайних течений в КЧР появлялись регулярно, но даже в самые неблагополучные для республики периоды им не удавалось стать такой силой, которая оказывала бы решающее влияние на регион.

Думается, одна из причин этого – политика в отношении религии, которая годами выстраивалась в КЧР. 

Духовное управление мусульман – основная исламская структура в республике – не ассоциирует себя с каким-либо отдельным исламским течением, присутствующим в регионе. И входным билетом в структуру ДУМ не является приверженность к какой-то конкретной идеологии.

Более того, в 2000-е годы молодых мусульман, получивших религиозное образование в арабских странах, старались привлекать к работе в муфтияте. Несмотря на то что, они, скорее всего, не были носителями именно тех исламских традиций, которые близки старшему поколению и руководству Духовного управления.

Именно такая линия поддерживалась республиканскими чиновниками. Для них важен был принцип сотрудничества в рамках ДУМ всех исламских деятелей, не нарушающих закон. Должностные лица региона, ответственные за взаимодействие с религиозными организациями, не раз публично подчеркивали, что готовы вести диалог со всеми, кто находится в правовом поле. 

В результате удалось избежать той ситуации, когда местное Духовное управление объявляет себя носителем «единственно верного учения» и руководствуется в отношении верующих принципом «кто не с нами, тот против нас». Практика показала, что в регионах Северного Кавказа, где исламские лидеры скатывались к подобной политике, как раз и образовывалась питательная среда для экстремизма.

Хотя справедливости ради надо признать, что в Карачаево-Черкесии вести курс на внутриисламский диалог было легче, чем, скажем, в Дагестане.

В Карачаево-Черкесии в шесть раз меньше населения, меньше и доля активных мусульман. Речь шла о взаимоотношениях очень небольшого числа религиозных лидеров, чаще всего много лет хорошо знакомых друг с другом, о крайне тонком слое религиозной интеллигенции.

В таких, можно сказать, «домашних» условиях прийти к согласию все же проще, чем в том же Дагестане, где весь постсоветский период можно наблюдать огромное разнообразие религиозных групп с тысячами организованных сторонников и харизматичными лидерами.

Также надо добавить, что внешние условия меняются, радикальные группы глобализуются, особенно из-за происходящего на Ближнем Востоке, и то, что до сих пор срабатывало на местном уровне, в новых условиях, увы, может оказаться уже не столь актуально. 

В любом случае, другое важное обстоятельство, которое также не позволяло радикалам приобретать популярность в КЧР, связано с местными силовиками.

Не скажу, что в республике не было проблемы пресловутых списков неблагонадежных – попадание в которые непонятно, какими принципами определяется, – но эта проблема там была менее острой на протяжении последних полутора десятков лет, чем у соседей. Правоохранителям в КЧР до сих пор в целом удавалось демонстрировать, что их мишень – именно реальные вооруженные джихадисты.

В этом плане тревогу вызывает недавняя история с видео с задержанным в КЧР боевиком. Да, когда член незаконной вооруженной группы, оказавшийся в руках властей, призывает своих товарищей сложить оружие, – это может быть эффективным ходом, примеры такого рода в истории есть. Но при этом важно показать, что силовики обращаются с задержанными строго по букве закона, а это никак не предполагает унижений под видеозапись.

Слыша, как задержанный на видео применяет термин «джамаат» и к группам боевиков, и к МВД, поневоле вспоминаешь самые черные страницы недавней истории Северного Кавказа, когда правоохранителей, вместо защиты закона, удавалось втянуть в силовое противостояние с произвольно определяемым «чуждым элементом». И эта борьба между «своими» и «чужими» раскручивала чудовищную спираль насилия. 

Я очень надеюсь, что КЧР по-прежнему не грозит такой сценарий, что распространение такого видео было просто чьим-то необдуманным шагом.

Возвращаясь к рискам, связанным непосредственно с деятельностью бандподполья, надо сказать, что его возможности в регионе сейчас, скорее всего, невелики еще и по другой причине.

При Темрезове (Рашид Темрезов, глава КЧР с 2011 года – прим. ред.) пошли на убыль конфликты держателей, так сказать, основных акций регионального уровня – наиболее влиятельных местных предпринимателей. И вряд ли сейчас кому-то приходит в голову привлекать бандитов, прикрывающихся исламскими знаменами, для решения каких-то своих проблем. Даже если, как многие в республике утверждают, такое бывало раньше, сейчас «спрос» на подобные «услуги» минимален.

Но, с другой стороны, есть один риск, который появился совсем недавно – когда известного общественного деятеля Алия Тоторкулова достаточно жестко отодвинули от парламентских выборов. При том, что за него выступали очень многие недовольные нынешней республиканской властью. 


Фото: facebook.com

Конечно, эта история не имеет никакого прямого отношения к теме исламского экстремизма, как и вообще к исламской тематике. Но опыт разных стран, регионов – не только мусульманских – показывает, что радикальные течения могут получать большую фору, когда каналы для цивилизованного, легального протеста перекрываются.

В этом плане некая тревога относительно Карачаево-Черкесии есть. Хотя, повторюсь, вряд ли можно сегодня говорить о серьезных шансах экстремистов в этой республике.

– И ведь эти риски накладываются на то, что КЧР – один из самых бедных регионов страны. Чувствуется ли в республике какое-то отчуждение молодежи, как это часто бывает, когда молодым людям приходится в поисках лучшей доли отрываться от привычной среды?

– Вообще, в регионе, где идет слом традиционного уклада жизни, хозяйственного уклада, где сельские жители массово переселяются в города – по определению возникает проблема отношений между поколениями.

Но, во-первых, в Карачаево-Черкесии этот процесс произошел гораздо раньше, чем в Дагестане или Ингушетии. Этим регионам не повезло в том, что у них межпоколенческий слом пришелся на 1990-2000-е годы, без того переломные по многих других отношениях.

В КЧР массовая урбанизация шла еще в советское время. Поэтому нельзя сказать, что мы наблюдаем там какой-то свежий слом традиционных хозяйственных механизмов.

Во-вторых, из-за того, что республика в целом менее религиозна, межпоколенческие разногласия там гораздо реже, чем на северо-восточном Кавказе, получали межрелигиозную форму.

Что касается бедности населения, то я бы провел здесь границу. С одной стороны, действительно по экономическим показателям в Карачаево-Черкесии все выглядит совсем не замечательно. 

С другой – мы видим целый ряд серьезных бизнес-проектов, которые запускались в регионе еще с 1990-х годов. Эти предприятия не только до сих пор существуют, но и стали крупными работодателями.

Мы видим также гораздо меньшую конфликтную ситуацию в земельной сфере, в сравнении с другими республиками Северного Кавказа – во многом потому, что в Карачаево-Черкесии произошла приватизация сельхозземель.

– Кстати, о земельной реформе. Два года назад, когда в Черкесске проходила дискуссия «Опыт КЧР в гармонизации конфессиональных отношений», в кулуарах эксперты высказывали сожаление, что не успели затронуть такую значимую тему, как приватизация сельхозземель – мол, не обсудили важнейший фактор стабилизации обстановки в регионе. На ваш взгляд, это действительно так? У нас в Калмыкии, например, многие из тех, кто получил паи, в результате остались ни с чем. А там, где сохранили общие хозяйства, сельчанам более-менее удается держаться на плаву. Понятно, что в том же Дагестане все по-другому. Но как в этом плане обстоит дело в Карачаево-Черкесии?

– Я согласен, что земельный вопрос не является главным фактором, определяющим уровень конфликтности в регионе. Прежде всего потому, что из села все равно продолжают уезжать – причем люди всех национальностей.

Где-то ситуация на селе, в том числе с землей, может быть лучше, где-то – хуже. Но люди все равно уезжают – в Черкесск, Пятигорск, Кисловодск, Ставрополь и другие города. Это абсолютно неотменяемый процесс, причем глобальный. Так что, даже каким-то образом улучшив положение на селе, мы вряд ли эту миграцию остановим.

Другое дело, что по опыту других республик – в частности Кабардино-Балкарии, Дагестана – мы видим, что, когда на многонациональных территориях возникает напряженность из-за земельного вопроса, он легко политизируется и перерастает в межэтнический конфликт. 

Напряженность же порождается предельно непрозрачными земельными отношениями, которые, в свою очередь, напрямую связаны с деятельностью всех этих многообразных СПК и прочих структур, получающих землю в аренду, а потом сдающих ее в субаренду по непонятным принципам. В результате землей распоряжаются люди, не имеющие никакого отношения к селам, которые зачастую веками пользовались этими землями.

В Карачаево-Черкесии приватизация сельхозземель (прошедшая, правда, не во всех районах) создала в земельной сфере все же более прозрачный механизм. Не все там шло гладко с земельной реформой, но в целом у сельских жителей возникало гораздо меньше вопросов. В конце концов, если кто-то получил свой пай и затем его продал, это уже его личное решение.

Но, насколько я знаю, мало кто из жителей КЧР пошел на такой шаг. Чаще земельные паи там сдаются в аренду. Во многих селах есть некие структуры, советы пайщиков, которые эти процессы регулируют.

– Еще один фактор, который во время упомянутой дискуссии отмечали местные эксперты, – особый менталитет жителей республики. Я понимаю, что для социологов слово «менталитет» – почти ругательное. Но правда ли, что в Карачаево-Черкесии лучше умеют договариваться, чем в соседней Кабардино-Балкарии? Если да, то чем это объясняется – ведь по национальному составу республики очень похожи?

– Это вопрос достаточно масштабный. Но я бы выделил здесь два момента.

Безусловно, сейчас основные угрозы для всех республик Северного Кавказа уже не связаны с национальной темой. Однако исторически культура диалога лучше формируется в тех регионах, где одна национальность не образует абсолютного большинства. В силу этого люди просто не имеют другого варианта, кроме достижения некоего компромисса. Это первое.

Второе – я думаю, что на ситуации в Карачаево-Черкесии сказались особенности формирования местной элиты. В постсоветское время она формировалась так, – и в этом, кстати, есть некоторое сходство с дагестанской элитой, – что ни одна из конкурирующих групп не могла всецело доминировать над другими. Поэтому все вынуждены были так или иначе договариваться. 

6 Распечатать

Наверх